Почему на геморрое выскакивают типа чирьев

Печалиться не надо

На полудетской узенькой кроватке
Аннета Дросте умерла
(музей в Меерсбурге).
На оттоманке Гельдерлин почил,
Георге, Рильке - на больничных койках,
А в Веймаре горели на подушке
До смерти не смеженные большие
Черные очи Ницше -
Теперь все это прах или пропало,
Настал распад - извечный, нескончаемый,
В нем нет тоски, хоть не слыхать имен.
Ведь в наших жилах гены всех божеств,
зародыш смерти и зародыш страсти.
Кто разлучил их - вещи и слова,
Кто вновь вернул друг другу: боль -
и место ,
Где боль отходит, слезы остающихся
В едва ли не гостиничной стране?
Печалиться не надо. Чересчур
Непостижимо это расставанье:
Ни "да", ни "нет", рожденье и мигрень,
Презренья веры, суета земного -
И неземное: иногда, во сне,
Когда, не просыпаясь, сладко плачешь.
Что ж, баюшки-баю!


   МОРГ
(1912-1920)


Астрочка

Покойник с пивным животом на секционном столе.
Кто-то сунул ему маленькую
Серо-буро-малиновую
Астрочку в зубы.
Когда я.
Начиная с груди,
Длинным ножом вырезал ему язык и гортань,
Она мне мешала, маленькая дрянь,
И норовила увернуться в мозг.
Но я протолкнул ее в брюшную полость -
В ту область,
Где тепло и мокро.
Напейся допьяна в этой вазе!
Астрочка!
Почивай!


Прекрасная юность

Рот девушки, долго провалявшейся в камышах,
Оказался изъеден.
Когда ей вскрыли грудь, пищевод был весь продырявлен.
И наконец под грудобрюшной преградой
Обнаружился крысиный выводок.
Одна из сестричек подохла,
Зато другие пожирали печень и почки,
Пили холодную кровь и тем самым
Организовали себе прекрасную юность.
Прекрасной - и стремительной - оказалась и их собственная смерть:
Весь выводок выкинули в ведро.
Ах, какой прощальный писк они подняли!


Круговорот

Один-единственный боковой язык шлюхи,
Имя которой не установлено,
Оказался запломбирован золотом.
Остальные, как по негласному уговору,
Исчезли.
Пломбу конфисковал служитель морга,
Реализовал и отправился на танцы.
Потому что, пояснил он,
Только праху следует идти прахом.


Негритянская подстилка

... А белокурая головка белокожей
Лежала в черной луже черной крови.
Разбойничало солнце в волосах
И бедра длинно-бледные лизало -
И оседлало смуглые сосцы,
Не траченные родами и страстью.
Но черномазый - рядом с ней: копытом
Размозжено полчерепа, а пальцы
Его дерьмом заляпанной ноги
Запущены ей в розовое ухо.
... И все ж она лежала, как невеста,
Вся в пене первопраздника любви
И благовеста тысячи небесных
Соитий.

До тех пор, покуда ей
Не взрезал белой шеи острый скальпель -
И красный фартук мертвой крови срыл
Младое лоно.


Реквием

Положенные по двое мужчины
И женщины в распятья без страстей.
Разбиты ребра. Лоб навскрыт. Крестины
Нагих новораздавленных детей.
Три кубка влаги: мозг, кишки, мошонка.
Не разберешь, где Бог, где сатана.
Голгофа?.. Да, но чаще, чем гребенка.
Грехопаденье?.. Больше ни хрена.
Обрубки - в гроб. Как массовые роды:
Где ляжка, где рука, где клок волос.
А вот совокупляются уроды
И у него - в нее - оторвалось.


Доктор

1
Все мое нёбо залепила плоть.
Все, что слыло телесностью и слизью,
Наверченной на вертелы костей,
Шибает в ноздри молоком и потом.
Мне ведомо, как пахнут все они -
Мадонны, шлюхи, - пахнут после пищи,
И после сна, и пахнут в женский цикл,
Ко мне приходят также кавалеры
С кистою на мошонке: дама ждет,
Надеясь, что в нее заронят семя
И бросят навзничь на Господен холм,
А полюбовник весь в рубцах и язвах -
И мозг его ярится, как фантом,
Спеша на выпас посреди тумана,
И сперма слабосильна, как слюна.
За плоть мне платят: но посередине
Моих занятий - срам. И черепа
С причинным местом схожи. Прозреваю:
Когда-нибудь и Палка, и Дыра,
Проступят на челе, взывая к Небу.

2
Венец творенья, боров, человек.
Ступай куда положено - в свинарник!
С семнадцати - с лобковой вошью слит,
Пахучий ротик, вновь пахучий ротик,
Запоры, алименты, геморрой,
Курортные романы, деньги, триппер
И язва или камни к сорока, -
И, полагаешь, ради вот такого
Земля взошла от Солнца до Луны?
Лепечешь о душе? При чем тут души?
Старуха Ночь засрала простыню,
И старец на постели обосрался,
И жрать пора, хоть не сдержать жратвы, -
И, полагаешь, звезды - в восхищенье?
Да к черту! Лучше выхаркни из дыр
Огонь и землю, осуши кишечник,
Проблюйся кровью -
Это подтолкнет
Твой самокат
К самоуничтоженью.

3
Прыщаво, гнилозубо существо,
Которое корячится в постели,
Сливает семя в половую щель
И мнит себя с богинею - и богом.
А плод его, папашу, оттолкнет:
С горбом, с желтухой, с заячьей губою,
Косой, безглазый или без яиц, -
Но даже если будет он нормальным,
Немногое изменит это: смерть
И почва из отверстий засочатся -
Гулянки, трах и брачный ритуал
Убийственны, равно как неизбежны.
И пальчики понюхать.
Зубочистка.
Ах, золотые рыбки!!!
Паренье! Вдохновение! Полет!
И прочерк будней. Бог привязан к сраму,
Как бубенец. О, добрый пастырь наш!
О, чувство сопричастности Творенью!
Козлу, чуть ветер, тошно без козы.


Ведет ее по раковым баракам

- Вон в том ряду лежат, кто снизу сгнил.
А в том ряду лежат, кто сгнил в середке.
Сиделок через час меняем. Вонь!

- Приподыми вот эту простыню.
Комочек сала, слизи, прелых соков -
А было мужиковским мужиком,
Росло, с ума сводило, бесновалось.

- Запомни эту язву на груди.
Букетик роз напоминает гума.
Коснись спокойно. Рана не болит.
- Из той, что с краю, хлещет в три ручья.
Откуда столько крови в человеке?
А той, правей, вдобавок ко всему,
Еще сначала выскоблили двойню.

- Их лечат сном. И только сном, и всем
Новоприбывшим говорят: здесь выспитесь.
По воскресеньям их будят для визитов.
- Есть не хотят. Все в пролежнях. От мух
Спасенья нет. Их раз в неделю моют.
Их моют так, как мыли бы скамьи.
- Похоже на распаханное поле:
Плоть превратилась в почву. Пышет жаром.
Сочится, изловчившись, сок. Земля зовет.


Палата орущих баб

Беднейшие бабы всего Берлина -
Тринадцать младенцев в полутора комнатах,
Проститутки, преступницы, воровки из магазина
Корчатся здесь, и никто не вспомнит их.
Нигде не услышишь такого ора,
Нигде не увидишь подобных мук,
Как среди городского сора,
Как меж ногами сучащих сук.

- Тужься, давай! Понимаешь, нет?
Это тебе, поди, не минет!
Сил не хватает на вас сердиться.
Что разлеглась? Начинай трудиться.
Так повернешься, сяк извернешься.
Что ж, бывает, и обосрешься.
Вот он, в дерьме и в ссаке. Здорово!
Синий?.. А ты хотела - какого?

На одиннадцати койках, в слезах и в крови,
На одиннадцати помойках, реви не реви.
А новые глазки блеснули - глядь,
Время, красавица, ликовать.
Плоти невзрачный на вид комок
Как бы от радости не занемог.
А околеет он - смертью разбужена,
Пустится в плач остальная дюжина.


Родильный дом

Зачатьем заново распята -
На ржавый гвоздь, -
Лежит, разъята,
Колени врозь.

В позиции, безвольно щедрой,
Как бы кричит:
- Кончай, кончай! - Раскрыты недра
И глубь урчит.

Все тело мечется и ропщет,
Меча мечты:
Будь после нас потоп, - а тем, кто стопчет, -
Будь ты, будь ты...

Палата в веселящем газе,
Кромешная, бела:
Деторожденье, мразь от мрази,
И смерть, как доктор у стола.


Ночное кафе

Тема: страдания и лобзания.
Виолончель хватила залпом. Флейта
На три приема - буль-буль-буль - и пьян.
Ударник зачитался детективом.

Гнилые зубы, чирьи на щеках
К себе за стол трахому приглашают.

Перхоть,
Глядит, завороженная, на шанкр.
Шикарна нашинкованная шея.
Утиный нос базедовой болезни
Заказывает третью кружку пива.

Гвоздику для двойного подбородка
Купили пейсы.

Бемоль: тридцать пятая соната.
Горящие глаза рычат: хватит
В этот зал, на посмешище,
Лить кровь Шопена. Кончай, падло!

Зашелестела дверь: баба.
Пустыня знойная. Ханаанский загар.
Чистая. Разнообразно отверстая. Аромат.
Не аромат, а гниловатый чад
В моем мозгу.
За нею вслед сифонит сало в брюках.


Молодой Геббель

Все мастерите: мастерок и глина
В податливой руке. в изящных пальцах.
Я бьюсь о мрамор лбом,
Ваяя форму,
А руки ищут пропитанья.
Я так себе далек.
Но я собою стану!
В крови завелся у меня один,
Орущий мне о самосотворении
Небес - богам, земель - как наша - людям.

Моя мать настолько бедна,
Что вы бы расхохотались с первого взгляда,
Мы живем в лачуге,
Прибившейся к берегу деревни.
Юность моя как короста:
А под ней рана,
Кровь сочится все время,
Поэтому я урод.

Сна мне не надо.
Пищи - только чтобы не сдохнуть!
Борьба беспощадна,
Мир размечен мечами,
Каждому подавай мое сердце.
Каждого мне, безоружному,
Приходится расплавлять в своей крови.

Мы попали на поле мака,
Отовсюду как закричит черепица:
Вплавь и меня в башню пламени,
Для богопоклонников погребального.

Десяток обнаженных краснокожих язычников,
Смеясь над смертью, плясал вкруг башни:
Сама же свою ж грязь из луж и разбрызгиваешь
И, топча нас, топчешься в куче червей.
Мы грязь и хотим быть грязью.
Нас обманули и оболгали
Целью, и Смыслом, и Божьим Промыслом,
А тебя обозвали проклятой расплатой.
А ты раскинулась радугой крылатой
Над вершинами счастья поверх печали.


Над могилами

Оно росло, паскудя и поганя,
Опарой на родительских дрожжах.
Теперь разгрызли кость клыки кабаньи -
И прах, где надо, прахом и пропах.

А мы скорбим. Эгейские кулисы!
Листвою лавра убираем труп.
Сосцы в крови, скитания Улисса,
Взвесь танца, моря, солнца, бурь и губ.


Угроза

Но ведай:
Звериные дни настают. Водяные мгновенья.
Вечером веки мои засыпают, как небо и лес.
И бессловесна почти любовь:
Лишь бы крови твоей напиться.


Мать

Ты на челе моем раскрытой раной
И рана не смыкается никак,
Хоть и болит лишь изредка. Но как
Не рухнуть сердцу в пустоту,
Когда внезапно чувствуешь во рту
Вкус крови пьяной?


Напевы

1
Когда бы мы как предки наши были -
Комочком слизи в глубине болот,
Любовь и смерть и счастье в топком иле
И соков бытия невпроворот.

Лишайники, лианы и барханы,
Намытые то ветром, то дождем...
А стрекоза, а чайка - им погано
И сложно жить, - такой судьбы не ждем.

2
Презренны болтуны и демагоги,
Мечтатели, старатели, лгуны.
Зачем так часто думаем о Боге,
Божественностью лишь зачумлены?

Блаженна бухта. Сон сковал пещеры.
Созвездья красноглазо тяжелы.
И меж дерев бесшумные пантеры.
мир -только берег. Вечен зов из мглы -
Но тут Икар нам бросился под ноги,
Совокупляйтесь, крикнул он, дети!
Сражайтесь в тупиковых Фермопилах!
Как чашечка коленная, лети,
Бескрылый, на обоих крылах!


Экспресс

Цвет коньяка, Таити и листвы.

Экспресс "Берлин - Балтийские курорты"

Нагая плоть
С загаром до зубов.
Эллада пенорожднного счастья.
А лето, налитая, долеко:
Тоска сносей, вот-вот сойдут и воды.

Щетина и отрава лижут кровь.
Воскрылие, пролитие, бессилие.
Смятенье распускает лепестки.

Мужской загар верхом сидит на женском:
Разовые пересыпы разнообразны,
А приятные - подлежат повтору.
Но потом! Какое одиночество!
Какая безъязыкость! Какая опустошенность!

Разовые пересыпы окрашены резким запахом.
Несказанная! Изойди! Резеда!
Юг в тебе, пастушья свирель и волна.

На каждом склоне расположилось блаженство.

Светлый женский загар
Подстраивается к темному мужскому:
Удержи меня! Эй, я падаю! Сейчас я сломаю шею!

О, тошнотворно сладкий
Последний запах забавы.


Английское кафе

Разбойный сброд с далеких берегов -
Евреек и славянок караваны
С мест мертвенных снимаются в ночи.
Зазеленела скрипка. Арфа в мае.
Коптятся пальмы на ветру пустынь.

Рахиль, звеня запястьем золотым, -
Угроза мозгу. искушенье полу -
Врагиня! Но рука твоя - планета
Сладчайшая под тайным солнцем плоти.

В бесхитростных сережках. В Шарм д'Орси.
В жасмине вся, в широкожелтых всплесках,
И под ноги ей стелется земля.

Блондинка! Лето милого заката!
Цветочная зараза! Я хорош
С тобой. Я глажу
Твои плечи. Пошли, уедем

На Адриатику. В языческую синь.
К обломкам капищ. Там лежат долины,
Беременные розами. Луга
Захлестывает гибель асфоделей.

Как полный кубок горькие уста.
Как будто кровь любви в стремленье к бездне
Заколебалась, жатвы не пожав.

Чело скорбей! Больная, черный флер
Твоих бровей! Не надо, не печалься.
Пусть радугу сыграют скрипачи.


В метро

Ласкают ливни. Тянет из лесов
Теплом и мраком, как из толстой шубы.
Кровь накипает. Зыркает заря.

Сквозь всю весну проходишь ты, чужачка.
Чулок по струнке. Там, где он исчезнет, -
Меня там нет. Вздыхаю на пороге:
Цветок тепла, твоя чужая влага.

О господи, какой подвижный рот!
Мозг розы, кровь морей, небесный сумрак,
О грядка, как твои струятся бедра
По лестнице, где ты сейчас идешь.

Прошла; и то, что скрылось под одеждой, -
Лишь белый заверь и запах немоты.

Мосластый мозг грызется с грозным богом.
Я по уши в уме. О, лепестками б
Взорваться колбам плоти и пролить
Все, что кипело, пело и хрипело.

Устал. Измучен. Я хочу уехать.
В шагах ни капли крови. Птичье царство.
Потоп и тени. Счастье - умереть,
Но не сейчас, - в распаде синя моря.


Плоть

Трупы.
Один подносит руки к ушам.
Что такое? На мой обогреваемый стол?
Потому что старый, да? Потому что толстый, да?
Детский труп тебе в душу!
Чтоб тебе золотые зубы по одному повыдергали!
Лежи где лежишь!
На льду!

Вспыхивает спор.
Беременная скулит. Мужик урезонивает:
Пупком в потолок уперлась, что ли?
При чем тут я? Ну, промазал клеем твою щель.
Так это ж не я, а мой хрен.
С него и спрашивай.

Все восклицают: верно! совершенно верно!
Блевать на них! срать на них! гнать отсюда баб!
Жирные дряни! по девять месяцев вынашивают
Отпрыска.
А мужик, он прыснет - и все.

Какое на хрен благородство?
Какой сосать им выпивон?
Мы потеряли первордство.
Кто помер - наново рожден.
(Приникают к окнам подвального морга и орут на улицу)
Калеки! слышите, собаки!
Пора припухнуть в полный цвет!
Белеет мрамор на Итаке
И море манет, как минет!
О нас вспомните, о гномы
И лилипуты всех мастей!
Не обессудьте: не говно мы,
Процеженное от страстей.

(Мужик выскакивает в проход)

Разрушим серые своды небес! Устремимся на север!
Все - прахом. Все - на хер. Грядущее никому не ведомо.
Не суйте в борозду: она только этого и ждет.
Изводите семя. Буравьте себе новые дыры!
Зачинайте себя сами!

Грядущее никому не ведомо.
Мозг - это тупик. Почуять камень дано и зверю.
Камень он и есть камень. Но что кроме? Слова? Хрен!
(Да и мозг у него не лучше)

Клал я на свой мыслительный орган!
Слова выбляднули меня на свет.
Блевать собственным последом!

Разрушим серые своды небес! Устремимся на север!
Погасим солнце, обтешем землю в брусок -
Или она или мы.

Некогда море было прекрасно. Дали взывали.
Каскадами фонтанов струил кровь благодатный сон.
Звери выдали нас Богу -
Зашьем веки, вычерпаем черепа,
Вспорем шею... вставим в горло букеты...
А теперь подумайте о жопе... вот оно истинное:
Дикое, пестрое, глубоко внедренное
Возвращение в прямую кишку...

(Другой мужик похлопывает его по плечу)

Однако, дружище! пожалуйста, успокойтесь.
Вот вам ваши шлепанцы
И прошу ко мне,
На мое одинокое ложе.

Детский голосок:

Милый, милый господин служитель морга!
Только не в этот темный гроб.

Сперва этого старика! А мне хотя бы полосочку света!
Так всегда -
И настолько непоправимо. -
Лучше уж завяжите мне глазки.

Крики:

- Ты, буржуйская дохлая гадина,
Нечего облокачиваться на мой саркофаг!
Сам бы обзавелся кедровым,
А раз пожидился, то и не лезь!
Вот сейчас золоченым гвоздем
Тебе в копчик!

Мужик:

Дети мои, такое спускать нельзя!
С нами обращаются не по-людски!
Мне, к примеру, зашили мозг
Под ребра.
Что же мне им теперь - дышать?
Разве так восстанавливается кровообращение?
Раз надо, значит надо. Но надо как надо, а не как попало.

Другой:

Ничего себе! Я прибыл в сей мир
Гладким, как яйцо,
А что получилось сейчас?
Эй, кто-нибудь, будьте так добры
Выскребите мне говно из подмышечной впадины!
И аорта не обязательно должна торчать
Из заднего прохода,
Как будто у меня геморрой!

Самоубийца:

Заткнитесь, плебеи! чернь! подонки!
Мужчины, волосатые и похотливые, бабы-звери трусливые и подлые!
В дерьме жили -
В дерьме и подохли.
А я вот воспарил, как молодой орел.
Застыл, обнаженный, застыл, залитый
Звездным светом и зазвеневшей кровью.

Отрок:

Рычу: раскройся, дух!
Мозг разлагается в том же темпе. что и задница.
Кишка цепляется за кишку,
Кишка ориентируется на мошонку.
(Набрасывается на соседний труп)
А вот этому праведному покойничку
Я еще раскрою череп. - Извилины наружу. - Опухоль!
Опухоль, не тронутая распадом!
Уж не эта ли опухоль и есть Господь Бог???
Венец творенья весь исходит ржавью.
Речь размягчилась. Мысль перекрутила
Свои веревочки... гниение и распад...
А плоть все изрыгает лужи ярости:
Вот эта мерзость грезила о Боге,
А та блевотина - о счастье и любви...
Ни чести, ни отечества отныне...
Швырни сюда с помойки дохлых псов -
Точь-в-точь, как мы... они запахнут... нами...


Кариатида

Испрянь из камня! Распатронь
Нишу оцепененья! Соскользни
К нам! Твои лепные,
Твои цепные братья - обхохочешься!
Вон сквозь браду веселого Силена
Из вечнопьяной, шумной, буйной крови
Вино струится на мужскую мощь!

Плюнь на колоннофилию: иссохшие
Мертвенные руки старцев воткнули ее
Дрожь в занавешанные небеса. Обрушь
храмы тоскою твоих колен,
Без танца томящихся!

Рас-пространись, рас-цвети, о, пустись
Рас-пускаться всею грядой ранений:
Вон Венера голубастая препоясала
Розами проезжие врата чресел,
Вон последние голубые дуновения
Истончающегося лета легли на далекие
Буродревые берега пасхальных морей;
Вон какими арками дыбятся
Эти последние - во всей своей лжи - часы
Южественности
Нашего счастья.


Икар

1
Полдень, полдневный пар, превращающий в пастбище
С придурковатым пастырем мою голову.
Я уплываю, рука в реке,
Маком стужу виски. -
По небу прокинутый, вынеси
Тихими крылами превыше стыда и скорби,
Становления и существования, -
Вынеси, выплесни мозг из глаз.
Пусть загрохочет по косогору, пусть осядет
В пыли, пусть подранится
О драную гребенку скал - повсюду
Ленивое струение бледной
Глубинной
Вне разума
Детородной крови.

Зверь живет во времени -
Вне памяти о материнском вымени.
Почва молча выпучивает росток на свет
И окочуривается.

Лишь я со стажем между кровью и охвостьем,
Лишь я, мыслями перевариваемая
Падаль, тирадами разражающаяся, словами
изблеванная,
Светом передразниваемая...
По небу прокинутый, высвети, выплесни
Очам моим хоть часок
Старого доброго, не захватанного зрением, света -
Выплавь блуд многоцветья, взметни
Замаранные дерьмом пустоты в высоты
Солнц, громоздящихся друг на дружку,
На пирушке солнц низвергающихся...

2
Мозг жрет дорогу. Стопы жрут дорогу.
Будь глаз мой кругл и замкнут на себе,
Ночь сладкая вломилась бы под веки,
В терновник страсти.
Из тебя, звериность сладостная,
Из тени, из сна, из косм,
Я оседлаю космос мозга,
Извилины
Объеду и обойду необъятные.

3
Уже на грани, на краю, в челне,
В пустынном одеянье посвященных,
В пуху, в пыльце и в пене. ты встаешь,
Выпархивая из своих покровов. солнце,
Миров всенощный космос озаряя.
Напрасно ли струишься на виски,
Их мягче воска плавя, приникая -
И выпивая кровь...


Критская чаша

Губы алого вина,
Банда роз на синей глине,
Месяц ясный из Микен,
Свет, лишенный воплощенья,
Жажда, жажда.
Выветрилось. Крик рожденья -
Без усилья. В рыхлом свете
Звери, скалы, рой бессмыслиц,
Горсть фиалок, голый череп
Расцветают.

Против разума волной
Жар глубоких вакханалий,
Против выспренних каналий,
Против правды головной!
Мозг, рассыпься! Мозг, развейся!
Переливчатое тело
Перельется пусть назад.
Там на пир скликает Леда,
Там паденье, там победа,
Жизнь, зачатье и закат!


О ночь

О ночь! поможет кокаин
Пресуществленью вялой крови.
Года идут ордой седин.
Я наготове! наготове
Расцвесть - и мрак! - на миг один.

О ночь! всего-то и хочу -
Смешной сумятицы соитья,
Тумана, темени. укрытья
Туда, где тяжесть по плечу.
Мне крови грезится состав.
Туда-сюда - и запашонки
В словесно-влажной оболочке
В трясине черепа застряв.

Летят с земли и наземь глыбы.
Весь мир как тир, где бьют навскид.
Гоняются за тенью рыбы,
И мозг крылами шелестит.

О ночь! о череда годин!
О неужели не позволишь
Не наслаждень, а всего лишь
Расцвесть - и мрак! - на миг один?

О ночь! о дай чело и стать,
Прерви линялое дневное
Кровоструенье водяное.
Велев царем - и вакхом! - стать.

Но чу!.. здесь за ковром скребутся,
За мной шпионят сонмы звезд,
И двойниками полн погост,
И небеса ли содрогнутся?


Позднее "Я"

1
Взгляни, взгляни: волна левкоев
Не застит взора в этот раз.
Себя - собой - побеспокоив
В столь поздний час.

Последних роз, последних истин
Июля - бегство и распад.
И я - желанно ненавистен
Когтистым скальпелям менад.

2
Вначале был потоп. Ковчег был плосок.
Лемуры, лоси, падшая звезда.
Предыстребленья слабый подголосок.
Ступил Господь сюда.

Орлы когорт и голуби Голгофы
Сюда слетели с вышины.
Цветы пустыни, города Европы,
Аллеи пальм, Ваала злые сны.

Восточный грохот, мраморные въезды,
Лизиппова упряжка, Римский путь,
Над алтарем, омытым кровью, звезды -
И моря тяжко дышащая грудь.

Отбросы. Вакханалии. Авгуры.
Пляс. Непотребство. Пьяная заря.
Вначале был потоп. И лишь лемуры
Вели ковчег в последние моря.

3
Душа в отметинах распада,
Тебя чуть-чуть, но чересчур,
Покуда прах чрезмерно черен,
Покуда страх чрезмерно вздорен
И непокорен твой прищур.

Раскалены в подземном царстве скалы,
Весь Тартар в олеандровом цвету:
Пронзает веки и сквозит во рту -
И счастьем светят мертвые оскалы.
сочится каучук. волны
Достанет - смыть созданья инков
И тени древних поединков.
Лишь стены старые стройны.
Что ж, Авель с Каином - не братья,
А Господу - не сыновья?
Детерминируем проклятья -
Замкнем на позднем "Я".


Синтез

В молчанье ночь. В молчанье дом.
Лишь я, принадлежа светилам,
Пылаю собственным огнем
В ночи, какая мне по силам.

Я выдворен, но лишь в мозгу,
Из мрака, света и тумана -
И все, что с женщиной могу,
Есть наисладкий грех Онана.

Я мерю мир. Я крою кровь
И ночью нежусь в непотребстве,
Ни смерть не властна, ни любовь
Загнать в силки причин и следствий.

Источник: http://literature.gothic.ru/classic/poetry/benn/mo...